Губский польские переселенцы из вильно в сибирь. Сибирские поляки. Польские ссыльные в сибири
Отдых и увлечения. Зачатие и беременность. Что подарить. Значение имени

Ваше высокопреподобие отец

Пять районных достопримечательностей свиблова

Храм дмитрия солунского на благуше - островок истинной веры

Рубрика старец паисий святогорец

Пять районных достопримечательностей свиблова

Представительство Православной Церкви Чешских Земель и Словакии

Святитель николай чудотворец

Пять районных достопримечательностей свиблова

Николай Мишустин и Леонид Перлов — о реальных зарплатах и нагрузках учителей

Смотреть что такое "наша эпоха" в других словарях

Митрополит Антоний (Мельников) Открытое письмо священнику Александру Меню Митрополит Антоний (в миру Анатолий Сергеевич Мельников)

(заявление в школу на отказ от карты учащегося)

олег васильевич щербанюк, православный эксперт

Русская духовная миссия в Иерусалиме объяснила зачем «вскрыли Гроб Господень

BonAqua и AquaMinerale — вода из под крана

Губский польские переселенцы из вильно в сибирь. Сибирские поляки. Польские ссыльные в сибири

Разными путями попадали поляки в Енисейскую губернию. Со времен Ивана Грозного ссылались сюда военнопленные поляки, литвины, немцы. В XVII веке приходили с отрядами казаков-землепроходцев. С конца XVIII в. в сибирские губернии попадают тысячи каторжан и ссыльнопоселенцев из числа участников польских восстаний.

С 1890 по 1918 год происходило насильственное и добровольное переселение из западных губерний. В Сибирь в поисках лучшей доли и свободных земель устремились польские крестьяне. Этот поток усилился в годы столыпинской аграрной реформы. Именно в этот период было образовано десять польских деревень и около 70 хуторов. Сразу после заселения новых участков в 1896–1897 гг. крестьяне-переселенцы католического вероисповедания начали ходатайствовать об образовании приходских участков и о постройке католических церквей. Костелы были построены в Красноярске и Ачинске, деревнях Конок, Креславка, Лакино.

История маленькой деревеньки Александровки Краснотуранского района началась в далеком 1896 году. По воспоминаниям старожилов сначала на участок таежной сибирской земли, носивший название Кожуховский, с Волынской губернии (Житомирская область, северо-запад Украины) прибыли первые семь первопоселенцев, желавших поселиться на свободных землях Сибири: Михаил Дора, Иван Рогал, Яков и Александр Керш, Филипп Криспин, Филипп Сиско и Фридрих Гузик.

Мазуры – первые переселенцы

Жители Волыни, называвшие себя мазурами и частично немцами, бросили родные края и ехали за тысячи километров. Сибирь встретила переселенцев с распростертыми объятиями: личная земля – пока глаз хватает; лес и река рядом. Место, где решили обосноваться переселенцы, находилось на севере Минусинского уезда. Первым его облюбовал житель села Кортуз Кожуховский, построивший в этом таежном раю свой дом. Место было раздольное, живописное и благодатное. Прибывшим с далекой Волыни «разведчикам» оно понравилось. Трудолюбивые крестьяне нашли свободное место на отдаленном угорье, выкопали землянки, отвоевали у тайги огромные поля, засеяли их хлебами, построили дома и подсобные помещения. Через пять лет некоторые переселенцы смогли продать в уездном городе Минусинске по две телеги зерна.

Так как среди поляков преобладали мужчины, стали появляться смешанные браки. В семьях переселенцев рождалось много детей: 8-10 ребятишек было нормой для польской семьи. По большому счету все александровцы друг другу если не близкая, то дальняя родня. И фамилии сохранились со времен первых поселенцев: Сидлик, Круско, Павельчик, Габрат, Криспин. В 90-х годах XIX века в Кожуховке было 368 жителей, державших 68 единоличных хозяйств.

Все взрослые в семьях были верующими. В будни работали не покладая рук, а в воскресенье собирались в одном месте и проводили служения: проповедовали, пели, беседовали. Жили единолично. На свободных от леса местах сеяли хлеб (рожь, пшеницу), картофель, лен, коноплю, разводили скот. Сами ткали ткани, из них шили одежду. Образцовый порядок в хозяйстве трудолюбивых поселенцев привлекал в деревню все новых жителей. Вместе с деревней росла и община баптистов, сохранившаяся до сих пор.

Среди жителей Кожуховки был приехавший с пятью сыновьями энергичный и общительный Александр Керш, который пользовался уважением и непререкаемым авторитетом и был избран руководителем местного Совета, проводил коллективизацию. Это в его честь в 30-е годы деревню переименовали в Александровку. В 1933 году образовался колхоз имени Розы Люксембург. Тех, кто не захотел в него вступить, садили в тюрьму. Колхоз был крепким: в нем была пимокатка (еще в ней выделывали шкуры и шили сапоги), курятник, свинарник, конюховка, сливотделение, маслобойня (делали растительное масло).

Свободная и счастливая жизнь александровских поляков закончилась с началом репрессий и Великой Отечественной войны. Были аресты по доносам за «контрреволюционную деятельность». В 1937-м арестовали почти всех мужчин села, в том числе и Александра Павельчика, дедушку моего мужа Николая Круско. Второго августа 1937 года он был расстрелян в Минусинской тюрьме. Другой дедушка Август Круско, бывший офицер царской армии, председатель колхоза, умер от голода на Магадане. А до этого был обыск, после которого вывезли из дома все самое ценное, в том числе и продукты. Семья осталась умирать голодной смертью. После этого пришлось бабушке вступить в колхоз.

Долюшка женская...

В 1941 году всех молодых мужчин, а чуть позже и женщин отконвоировали в трудармию. У штурвалов тракторов встали Ольга Сидлик, Альбертина Тевс, Марта Шмедко, Евгения Рябцева (Гузик), окончившие в Краснотуранске курсы комбайнеров.

В 1943 году и этих женщин забрали на лесоповал в Свердловскую область и Бурятию. В трудармию были отправлены и родители Николая Августовича: Э. Павельчик и А. Круско. Им было только по 16 лет. Положение репрессированных мало чем отличалось от положения уголовников – конвой, унижения и произвол начальства, смерть от голода и непосильной работы в уральских шахтах.

В родные места начали возвращаться только в 1947 году. Иван Гузик, попавший после лагеря в трудармию, умер от истощения, как многие другие больные и искалеченные, умиравшие по пути домой и даже в стенах родного дома. Родители Н.Круско прибыли в родную деревню в 1947 году.

Жизнь постепенно входила в нормальное русло. Создавали семьи, рожали детей, работали в колхозе и на собственном подворье. И везде был порядок – любили и умели трудиться александровцы!

В 1963 году совхоз соединился с Кортузским совхозом-миллионером, директором которого был Клочков. Жить стали получше, людям начали выдавать хлеб на трудодни, приобреталась новая техника. Затем отделились от Кортуза, создали в Александровке совхоз «Передовой». Появился в деревне новый магазин, строились дороги и жилье. В 1965 году открылась в Александровке восьмилетняя школа, объединившая три жилых дома, через два года построили новую школу. В 1978 году возвели телевышку, начались трансляции передач, и народ стал приобретать телевизоры.

Когда-то деревня имела две улицы, вторая (не очень большая по размеру) называлась Причепиловкой, как бы случайно прицепившаяся к главной добротной улице.

Приглашение на свадьбу

До сих пор любят свою малую родину жители этого таежного села. Некоторые традиции предков забылись, но многие любовно хранятся в памяти потомков первых переселенцев. Не все жители сегодня знают свой язык, иные лишь понимают, но говорят с трудом. Еще в 80-х ребятишки дома и в школе на переменках разговаривали по-польски.

Готовят поляки разные национальные блюда (за годы жизни в украинской Волыни и русской Сибири их кухня смешалась с немецкой и белорусской): драники, капусту с мясом, кислые (с кислым молоком) и сладкие супы, печеную немецкую ривель-куху, мазурские вушты (фушер) и русские пельмени. Интересен обычай: на Пасху в деревне принято обливать человека в постели водой, взятой из ручья в то время, когда «солнышко играет».

Деревенские свадьбы, проходившие по польским традициям, остались лишь в памяти некоторых сельчан. Вот только слова глашатая – «прозка» не забылись с годами: «День добрий, пане-господаре! От субботы на неделе просе я вас на веселе. Кабы ви так добри были, ютро на веселе прибыли… Просе конежу овсу, а мне, молодому, просе Румке жина доброге», – говорил зазывала, въезжая на своей лошади прямо в дом к хозяевам, приглашая их на свадьбу.

Чтобы лошадь не пугалась, и ей на ливали «для храбрости». Старинные фотографии дают представление об одежде молодоженов. У невесты на голове был венок из цветов и разноцветных лент – символ целомудрия. У жениха и пяти неженатых «друганов» костюмы также были разукрашены цветами и лентами. Когда молодожены шли, в их честь стреляли из ружья патронами, заряженными цветными бумажками наподобие конфетти. Свадьба, на которую приглашали всю деревню, длилась три дня.

Разъезжаются люди из села, лишь несколько десятков семей остались в этом таежном краю. Многие односельчане приезжают на лето. И хотя деревня со славной историей постепенно теряет своих жителей, тем не менее многие трудолюбивые «господаре» работают и держат большое хозяйство, во многих семьях по трое и более детей, которых они достойно воспитывают и которым дают образование. Все перенесли люди этой деревушки. Коренных поляков в селе осталось мало.

Нина Круско, с. Майское Утро (АП)
газета "Идринский вестник" №2, 2017 г.

Поляков в Сибири могут звать Евгением или Татьяной, и они могут совсем не говорить по-польски. Но их прадеды наверняка были участниками январского восстания

Вацлав Соколовский с 1960 года живет в столице Бурятии Улан-Удэ. Он работал главным инженером на заводе. Воспитывала его семья матери, Гурские: дед был коммунистом, бабушка комсомолкой. 30-е годы прошлого века были не лучшим временем, чтобы раскрывать свое польское происхождение. Семейные реликвии, фотографии, книги отправлялись в печь, чтобы от них не осталось и следа. Потом была война. Соколовский воевал до 1946-го, потом жил в Иркутской области, Ангарске. Тогда он еще не мог заняться изучением своего генеалогического древа. Он знает, что фамилия деда была Калюжный, и во время январского восстания 1863 года он вступил в ряды кинжальщиков. «Кинжальщики-вешатели», - говорит Соколовский. Они безжалостно расправлялись со шпионами, предателями и царскими жандармами, а полиция мстила им.

Последний шанс

Деда приговорили к вечной каторге, он добрался в сибирский Нерчинск пешком, в кандалах. «Не понимаю, как это возможно», - говорит Соколовский. За окном - минус 35, на центральной площади Улан-Удэ возвышаются ледяные скульптуры, вокруг выхлопных труб автомобилей клубятся облака пара, а деревянные домики в купеческой части города кажутся под снегом совсем маленькими. Даже воробьи ищут, где согреться. Сложно привыкнуть, еще сложнее полюбить. Хотя Соколовский провел в Сибири всю свою жизнь, он не может вообразить себе этого пешего похода из Польши. Но, возможно, именно это побудило его начать восстанавливать из небытия историю деда. Известно, что тот бежал с каторги, добрался на лодке через Байкал в Иркутск, сделал фальшивые документы и стал Соколовским.

Из этого интереса сначала к семейному прошлому, потом к прошлому других улан-удинских семей с польскими корнями и исковерканной ссылкой и сталинизмом генеалогией, оторванных от языка, культуры, корней, Вацлав принялся за изучение истории. Но больше всего ему хотелось создать что-то новое, а быть поляком в России не так просто.

Из пепла не восстановишь фотографии и семейные хроники, но почему не выучить польский язык? Почему не написать историю поляков в Бурятии, раз их здесь еще много: выросло четвертое поколение - правнуки ссыльных участников январского восстания. Почему бы не гордиться своими дедами и прадедами, польской культурой? Соколовский понял, что это последний шанс. В 1993 году он основал Общество польской культуры «Наджея» (надежда). Почему надежда? Возможно потому, что она никогда не покидала поляков в Сибири. Например, дед Соколовского выучился в Иркутске на колбасника и работал в колбасной лавке в центре города. Потом он женился на дочери богатых мещан - Иркутск был тогда городом миллионеров. При помощи свекра он построил магазин, дом с фонтаном, вода в котором, по рассказам, била до высоты третьего этажа. Коммунисты отобрали магазин, дом, украшения. Дедушка и бабушка уехали в китайский Харбин и попытались начать жизнь заново. Когда дела у них уже начинали идти хорошо, на них напали бандиты, и никто не знает, что было дальше.

Отец учился в иркутском университете, но его выгнали оттуда за происхождение. Что из того, что он породнился потом с коммунистической семьей? Соколовскому удалось выяснить только это. «Все равно много», - говорит он. Некоторым не удалось и того.

В Улан-Удэ была создана школа польского языка и культуры, ее ученикам - от 7 до 75 лет, они учат польский, как одержимые. Некоторые из них уже, скорее, буряты, чем поляки, но это лишь черты лица, а не душа. Здесь появилась мода на польский, хотя наверняка полезнее было бы учить монгольский или китайский. Польский язык проник даже в Бурятский университет, при котором был открыт Центр польского языка, истории и культуры. Сначала дед-кинжальщик Калюжный, а теперь Вацлав Соколовский, с уважением вспоминающий своего предка, сам стал почетным председателем польской «Наджеи».

Мама хотела вернуться

«Я написала в документах, что я полька, из-за отца, Антони Петровского», - рассказывает Татьяна Антоновна. Она узнала, что ее отец был поляком, только когда пошла получать паспорт и стала заполнять анкету. Он родился в 1919 году, в 16 лет он хотел быть коммунистом, но из-за происхождения ему этого не позволили. Прадед участвовал в январском восстании и был сослан в Сибирь. Татьяна ничего больше не знает, семейные документы пропали, сохранилась только единственная фотография бабушки и дедушки. Она помнит, что однажды подслушала дома разговор старших: «Как только нам становилось немного лучше, русские нас давили». Недавно Татьяна нашла партийный билет отца (его приняли в компартию, но уже при Хрущеве) и с удивлением обнаружила, что там написано «поляк».

«У меня есть дочь, я не хотела выискивать в ней польских корней», - рассказывает Татьяна. Но когда девушка поступила в университет, она узнала о курсах польского и по собственной инициативе захотела его учить. Хотя о далекой Польше она тогда ничего, скорее всего, не знала.

Началось с языка, потом дочь Татьяны Антоновны поехала в Польшу на стажировку, вышла замуж и носит сейчас фамилию Валчак. «Она не знает своего прошлого, но знает, что ее будущее - в Польше. Она была единственной в семье, кто получил разрешение на репатриацию». Татьяна недавно стала бабушкой. «Спустя 150 лет круг замкнулся», - улыбается она.

«У нас трагическая история», - говорит Людмила Перевалова. Она не знает польского: где и когда она могла его изучать? Ее мать, девичья фамилия которой была Скибневска, помнила отдельные польские слова. С тех пор, как в 1941 умерла прабабушка, разговаривать ей было не с кем. Прадед, сосланный после восстания 1863 года, попал в Иркутск в кандалах. У него было двое детей - Владимир и Елена. Сначала он жил с женой в землянке, а потом построил дом: деревянный, сибирский, с цветными наличниками и резными украшениями. В 2002 году дом снесли, как и многие другие памятники прошлого, пережившие пожар 1879-го, землетрясения и прочие исторические катаклизмы. Сначала их место занимали сталинские бараки, а сейчас офисные здания. Земля в городе дорогая, история столько не стоит.

Татьяна Антоновна съездила в Польшу в 2002 году. Оказалось, что профессор Халина Скибневска (Halina Skibniewska) приходится троюродной сестрой ее маме. «Скибневские подарили нам 125 фотографий наших родственников», - говорит Татьяна. Оказалось, что семья была зажиточной, дворянской. Какая сейчас польза от этого знания? Его не переведешь в денежные знаки, но оно помогает: «Я крепче стою на ногах».

Братьев Польша не привлекает

Историю семьи Евгения Семенова восстановить сложно: прадеды, видимо, рано умерли, потому что дед оказался в детском доме. Он знал больше японских слов, чем польских. Бабушка была русской. «Отношения в моей семье были сложные, - рассказывает Евгений. - Воспитывали меня как русского, сейчас я остаюсь им, но одновременно пользуюсь польской культурой моих предков». Польский язык он начал учить в 1997 году. Хотя это звучит банально, он помнит, что на первом уроке в его душе что-то шевельнулось.

Евгений окончил исторический факультет университета в Улан-Удэ, защитил диссертацию, издал книгу о жизни поляков в Бурятии, описал историю и нынешнее состояние католического (польского) кладбища в Нерчинском Заводе, подготовил альбом о польских памятниках в Забайкалье и энциклопедию поляков в Забайкалье.

У них есть здесь кусочек собственной истории: воспоминание о польском восстании 1866 года: «На реке Мишиха произошел бой, в нем погибли 15 повстанцев, один царский офицер и один крестьянин из соседней деревни. Всех похоронили в общей могиле, а на ней поставили крест, который со временем разрушился. В 60-ю годовщину боя комсомольцы установили на этом месте красную звезду, видимо, в знак памяти борцам с царизмом. Они вряд ли знали, что там покоятся поляки».

В 1993 году по инициативе Вацлава Соколовского Национально-культурная автономия поляков возвела там новый крест, хотя никто не знает, стоит ли он точно над могилой, потому что точное место захоронения уже никто указать не может. «Никто из моих братьев и сестер не интересуется Польшей», - говорит, не удивляясь и не предъявляя им претензий, Евгений. Так сложилась судьба, здесь их дом. И его тоже. «Когда я вижу в Европе азиатов, у меня на душе становится как-то тепло, я чувствую, что это свои», - признается он.

Евгений Семенов работает в Восточно-Сибирской государственной академии культуры и искусств, преподает музейное дело. Он заместитель председателя «Наджеи» и ее надежда: его польским языком можно заслушаться. Сейчас Евгений пишет седьмой том работы о поляках в Бурятии. Он может рассказать историю каждого памятника старины в Улан-Удэ, каждого дома, особенно если в нем жили поляки. Он знает, где можно попробовать лучшие «позы» - бурятское блюдо, которое представляет собой завернутый в тонкое тесто фарш из баранины, говядины и свинины, варящийся на пару.

Когда Евгений смотрит на трубы построенной еще в 30-х годах теплостанции, из которых постоянно валит густой дым, закрывающий солнце, его разбирает злость: на Москву, которая не охраняет природу Бурятии и высасывает из Сибири золото, нефть, газ, людей. Все больше народа уезжают за Урал, там лучше климат и больше работы.

Непомуцен и Никодемович

В домашнем архиве Изольды Новоселовой из рода Коперских сохранилась единственная фотография прабабки, сделанная в Варшаве. «Я думаю, этот снимок она послала сыну в Иркутск». У прабабушки было поместье в Бресте. Ее муж, то есть прадед Ян Непомуцен Коперский, умер еще до январского восстания. Когда оно началось, дедушка учился в Варшаве живописи и скульптуре. Он присоединился к кинжальщикам, вешавшим царских жандармов. Его приговорили к 15 годам ссылки. В Иркутск из Варшавы он шел 10 месяцев. «На берегу Ангары, сейчас это рядом с улицей декабристов, у городской заставы, были камеры, где держали ссыльных. Дедушка тоже там был», - рассказывает Изольда Новоселова. Чтобы чем-то занять руки узник лепил из хлеба фигурки. Их было, видимо, много, потому что надзиратель донес начальству, что заключенный Коперский не хочет есть русский хлеб. Губернатор, увидевший хлебные скульптуры, нанял Коперского ремонтировать свой дворец, и он проработал там два года, пока кинжальщиков не выслали из Иркутска.

Мир тесен: в Усолье-Сибирском в ссылке находился варшавский друг Коперского Юзеф Кейсевич. Он женился на Веронике Шулецкой. «Она была дворянкой, тоже ссыльной», - рассказывает Изольда наполовину по-польски, наполовину по-русски. Дружба в ссылке продолжилась и укрепилась женитьбой Коперского на дочери Кейсевича: ему было тогда 46, ей - 21. Изольда начала учить польский в 60 лет еще во времена польско-советской дружбы. Это был иркутский клуб «Висла» - предшественник созданного в 1990 году культурно-просветительного общества «Огниво», которое десятью годами позднее было преобразовано в одноименную Польскую культурную автономию города Иркутска.

«Огниво» - название символичное, с одной стороны, оно отсылает к духовной связи с Польшей, с другой - к Польскому обществу начала XX века, которое было организовано ссыльными поляками, не вернувшимися на родину. Они осели здесь, но родина не покинула их мыслей и сердец. «Однажды, еще в "Вислу" пришло письмо из города Люблин. Профессор истории Чвиклиньский приглашал кого-нибудь в Польшу». На приглашение откликнулась Изольда Новоселова, ей хотелось увидеть эту страну, а, главное, найти следы своей семьи и узнать, почему дедушка не вернулся туда даже после амнистии. В ее иркутском доме не осталось никаких документов, родители сожгли все в 30-е. Польскому языку они ее не учили: это бессмысленно, все равно ты никогда не поедешь в Польшу. Лучше было не произносить польских слов и не говорить о своем происхождении.

Изольда искала, Чвиклиньский ей помогал, но Никодемовича Коперского, сына Юлии, им не удалось найти ни в одной приходской книге. Все подробности, которые удалось узнать в процессе продолжавшихся восемь лет поисков Изольда рассказала своей дочери, Елене Шацких. Елена - вице-президент «Огнива», она работает врачом, а польский язык учила тоже во взрослом возрасте. «Оказалось, что дедушка сообщил неверные данные, чтобы защитить мать от конфискации поместья. Он не думал, что эта минута навсегда изменит его жизнь, что ему придется остаться в Сибири. Впрочем, большую часть имущества все равно конфисковали, потому что прабабушка прятала у себя двух раненых повстанцев», - рассказывает Изольда.

Дни, месяцы, а потом годы провела госпожа Новоселова в иркутском архиве, который пережил пожар города, революцию, белую армию, Колачка, коммунистов, Вторую мировую войну. Она нашла документы, связанные с историей деда, а заодно восстановила 800 других польских биографий в Сибири. Этот труд - тысячи исписанных мелким почерком страниц, она хранит в квартире в одном из спальных районов города, куда она переехала, после того, как снесли ее деревянный дом. Она живет с мужем и кошкой Мушкой. Почти в каждом сибирском доме есть кот или кошка, нужно же кого-то любить и выказывать кому-то знаки этой любви, а люди не всегда этого заслуживают.

Елена Шацких говорит, что архив достанется ей в наследство от мамы. Нужно прочитать каждую страницу и перепечатать на компьютере. Лучше всего успеть это сделать, пока мама жива, потому что она делала в записях понятные ей одной сокращения. Иногда они обсуждают, не захотелось ли бы какой-нибудь польской организации купить этот архив. «Столько лет работы, столько усилий. Было бы обидно, если это пропадет, да и хотелось бы, чтобы мама что-то от этого получила», - признается Елена.

Ее мать приглашали переехать в Польшу. Но зачем? В Иркутске она прожила всю жизнь, получает пенсию, а там она была бы чужой - русской. Ее сестра вернулась из Казахстана в Польшу и пожалела. Со своей пенсией она оказалась там нищей.

Елена почувствовала на своей шкуре, что это значит. Она ездила на стажировку в одну детскую клинику в Польше. На каждом шагу ей пришлось доказывать, что она не глупая, что у нее нормальное образование. Двоюродный брат Елены Сергей, стоматолог, уехал в Польшу. И какой был прок от таланта и диплома? К нему отнеслись так, будто он отбирал у кого-то хлеб. Что же, рассказывать всем вокруг, что его дедушка участвовал в восстании?

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.


Карта расположения села Вершина. Территория Шаралдаевской сельской администрации Боханского района Усть-Ордынского Бурятского автономного округа

На вершининском кладбище. Фото Ю. Лыхина, 2005 г.

Жилой дом в Вершине. Фото А. Вишневской, 1997 г.

История Вершины, или как поляки оказались в Сибири

Услышав польское приветствие «Дзень добры», а не «Здравствуйте», задаю себе вопрос, действительно ли я нахожусь в Сибири, в 130 километрах на северо-запад от Иркутска, на российской земле? И до момента моего появления здесь все говорили именно так. Так кто же эти люди?

В 1996 году, когда я первый раз посетила Вершину, приезд сюда не был мною запланирован - организаторы туристического маршрута на Байкал приготовили для нас несколькосюрпризов. Одним из них было посещение какого-то села.

Внешне это село не очень-то отличается от многих тысяч других, разбросанных как по европейской, так и по азиатской части России. Но уже после нескольких минут пребываниясреди жителей Вершины поляк чувствует себя почти как в Польше. Почему? Благодаря этому «дзень добры». Однако знание вершининцами польского языка на этом не заканчивается. Потомки польских экономических эмигрантов первой четверти XX века в большой степени сохранили язык отцов, и, несмотря на многочисленные русицизмы, приветливых хозяев легко можно понять.

Вершина появилась как место поселения польских шахтеров, приехавших сюда в начале XX века по реформе Петра Столыпина из Домбровского угольного бассейна. Царскимвластям необходимо было освоить сибирские земли, и в 1906 году министр внутренних дел П.А. Столыпин начал реформу, по которой крестьяне могли выйти из общины и поселитьсяна новых, слабо заселенных к тому времени территориях, получив при этом в обработку землю. Желающие выехать из западных районов империи (им была обещана помощьгосударства при переселении) поселялись на азиатских территориях. Здесь появлялись специальные склады с сельскохозяйственным оборудованием, пункты для переселенцев,бараки, школы, больницы. Кроме 15 десятин земли (1 десятина равнялась тогда 1,0925 га) переселенцы получали 100 рублей единовременной материальной помощи и скидку нажелезнодорожные билеты.

До 1918 года Польша была разделена на территории влияния, а населенные пункты (Блэндув, Олькуш, Чубровице, Сосновец и Хрущобруд), из которых происходили вершининские поселенцы, лежали в границах Российской империи. Те из жителей Домбровского бассейна, которые были привлечены обещаниями разнообразной помощи со стороны государства и решились стать иммигрантами, несколькими месяцами раньше выслали в Сибирь своих представителей, так называемых ходоков, чтобы они выбрали место для поселения. Территория для поселения была определена еще в 1908 году. Большой интерес шахтеров к переселению объясняется причинами экономического характера. Тяжелая социальная ситуация, когда, например, по данным 1911 года, в течение двух лет заработок снизился на 10 %; болезни, связанные с профессией, а также отсутствие надежд на лучшее будущее - все это подталкивало к переселению. Более зажиточные крестьяне, кроме того, видели в этом возможность быстрейшего обогащения.

Хотя Вершина была одним из многих поселений, появившихся в этих условиях, ее феномен состоит в том, что только здесь поляки, несмотря на значительную интеграцию в советское общество, до сегодняшнего дня сохранили осознание своего происхождения, язык предков (хотя и с добавлением русских слов), а также религиозные отличия. Все это имеет для них большое значение.

Однако, несмотря на обещания правительства, журналы того времени переселенческую акцию оценивали негативно. Это можно проследить в силезской прессе, например в «Kurier Zagłębia Polityczny, Społeczny, Ekonomiczny i Literacki». В 1910 году статьи, говорившие об эмиграции и реэмиграции, появлялись неоднократно, часто на первой полосе, и неотличались оптимизмом. Уезжавшие в Сибирь не чувствовали себя уверенно и безопасно, так как они оставляли прежнюю жизнь, покидали родные места и людей, среди которых выросли. Тот факт, что, несмотря ни на что, они решались на такой трудный переезд, ярко свидетельствует о тяжелой жизни, а также о надеждах, связанные с переселением. У людей, с которыми я разговаривала, очень сильна память о самых первых годах основания села. Воспоминания об этом передаются из поколения в поколение. В большинстве воспоминаний говорится о том, что главной причиной переезда из Силезии были тяжелые условия жизни и труда.

Часть недовольных условиями переселенцев вернулась в Польшу, расставаясь с возможностью, в общем-то, единст-венной, улучшить свою судьбу. Следует принять во внимание, что выдержать тяжелые условия жизни на чужбине и остаться здесь смогли только самые закаленные и самые зажиточные. Раскорчевка таежных земель, конфликты с местным населением и жизнь на первых порах в землянках или шалашах у многих людей отбили желание остаться. Возвратиться на родину тоже было тяжело, так как нужно было самим оплатить переезд и заново начать жизнь. Ведь наверняка те, кто уезжал в Сибирь, думали, что никогда в Силезию не вернутся.

Польские основатели Вершины оказались не в безлюдном крае, а по соседству с бурятами. Кроме антропологических и языковых различий переселенцам бросалась в глаза и разница в религиозных убеждениях. Для европейцев религия бурят казалась экзотикой. Близкое и постоянное присутствие единственных до того времени хозяев территории имелобольшое значение для сохранения национального сознания и своей, в том числе и религиозной, культуры поляков.

В связи с тем что переселенцы были выходцами из разных местностей, до переселения они не составляли организованной группы. Традиций совместного проживания, складывающихся в течение нескольких поколений, здесь не было. Новая общественная жизнь только должна была сформироваться.

С самого начала существования Вершины в процессе формирования и поддержания самосознания переселенцев и их потомков большое значение имели христианское вероисповедание и римско-католические обряды.

Поселенцы должны были где-то жить, но сразу построить дома они не могли в силу разных причин, одной из которых было тяжелое экономическое положение. Поэтому на безопасном расстоянии от реки Ида, вдоль ее правого берега (по другой стороне жили буряты) они выкапывали землянки, выкладывая стены деревом. Для того чтобы получить земли для занятия земледелием, нужно было выкорчевывать деревья в лесу. Появлялись ремесленные мастерские. Память о первых трудных годах живет до сих пор.

Сразу после переселения было принято решение о строительстве школы и костела, которые поставили в 1911–1915 годах. Уроки в трехлетней школе (в том числе и Закон Божий)первоначально проводились на польском языке. Это хорошо помнят только старшие жители Вершины, бывшие в то время учениками. Учителями были сами поселенцы. Затем учебупродолжали в Дундае - населенном пункте, лежащем в трех километрах по направлению к Иркутску. Это свидетельствует о том, что польские переселенцы осознавали и хотелисохранить отличия в своей культуре уже в момент поселения. Ведь наиболее значительными составляющими самоидентификации, принимая во внимание соседство бурят, были язык и религия.

В период Великой Отечест-венной войны в результате внутренних миграций в стране в селе появились представители других национальностей, а вместе с ними пришла другая религия. Я имею в виду русских, украинцев, татар, армян. Но, несмотря на это, жители Вершины польского происхождения сохранили свои религиозные ценности и отличия.

Как я уже упоминала, переселенцы из Домбровского бассейна первоначально не составляли консолидированной группы. Но хотя и приехали они из разных местностей, всех их объединяли общая культура, традиции, происхождение, а также цель и средства ее реализации. Положение эмигрантов и заселение общей территории привели к тому, что изнезнакомых между собой людей сложилась организованная группа. На дальнейшее развитие общности повлияли необходимость постройки домов, организация ремесленных мастерских, строительство школы, костела, а также соседство людей, отличающихся от поселенцев по многим пунктам. Первоначально определенным авторитетом в среде эмигрантов пользовались ходоки. На форму общественной структуры села повлиял и как опыт из истории польских эмигрантских сообществ, так и специфика России и, позднее, Советского Союза.

Так как земли для проживания поляков были выделены на территории бурят, с самого начала эти две различные группы вступили в контакт. Земля для поселенцев была выделена на высоком берегу реки Ида, там, где в нее впадает ручей Яматский. Отсюда первое название поселения - участок Ямат-ский. Но в том же году название заменили на Трубачеевский, что было связано с фамилией представителя бурятского деревенского сообщества Трофима Трубачеева, противившегося появлению здесь эмигрантов. Как уже отмечалось, суровый климат и тяжелые условия первоначального периода обустройства на новом месте вынудили часть приехавших вернуться в Силезию. В их числе были и ходоки, которые, несмотря на отсутствие дотации на обратную дорогу, вернулись назад.

Известно, что национальное, культурное, религиозное или любое другое сознание почти всегда усиливается в результате попыток его ликвидации или унификации с другим, например, с преобладающим на данной территории. Но бывает и так, что оно (сознание) поддается внешнему влиянию.

В Вершине на осознание и выражение «польскости» огромное влияние оказала общественно-политическая ситуация в России, СССР и затем опять в России. На первоначальномэтапе существования польского поселения для выражения польскости не было никаких ограничений. Например, была построена часовня для поляков, школа, в которой учили напольском языке. Ситуация радикально изменилась во времена Советского Союза: было ликвидировано обучение на польском языке, закрыт костел, предпринимались попыткилаицизации (отказ от религии) населения. Однако расцвет преследований пришелся на 1937 год. Тогда работники НКВД вывезли и расстреляли тридцать человек - наиболее уважаемых в селе людей. Эта трагедия сильно повлияла на судьбы оставшихся в живых людей, прежде всего женщин с детьми. Не было никаких восстаний, мятежей, продолжалась обычная трудная жизнь. Но все были запуганы, боялись даже учить своих детей основным молитвам. Принудительная организация колхозов в 30-е годы также явилась одной из причин обнищания и страха жителей села.

Многие годы жители Вершины не имели контактов с Польшей. Сразу после переселения в Сибирь поляки переписывались с оставшимися в Силезии родственниками и знакомыми. Но со временем они умирали, и это усложняло возможности поддержания отношений. В последние годы контакты начали возобновляться. В 1960-х годах село посетила Ханна Кралль, описавшая Вершину в одном из репортажей с востока СССР, приехали туда также репортеры польской кинохроники. Репортажи кинохроники, которые в период социализмапоказывали перед каждым сеансом, прежде всего служили индоктринации (обработка в духе определенной доктрины) общества.

Установление достаточно регулярных отношений жителей Вершины с родиной стало возможно, когда к власти в СССР пришел Михаил Горбачёв. Именно тогда в Вершину началиприезжать польские миссионеры, учителя. Это был конец 80-х - начало 90-х годов XX века.

В этот период село начали посещать польские туристы, как самостоятельно, так и группами. Моя первая встреча с Вершиной состоялась, как уже отмечалось, именно во времятуристической поездки. Туристы расспрашивали жителей об истории села, обычаях. Эти встречи имели и имеют большое значение для сохранения «польскости», помогая жителям села по-новому посмотреть на нее. Достаточно вспомнить, что президент Польши Александр Квасьневский (в декабре 2005 г.заканчивается второй срок его президентства) во время визита в Иркутск, в 1990-х годах, встретился с представителями Вершины. Эта «польскость» в настоящее время уже не ассоциируется с былыми преследованиями. Наоборот, вершининцы понимают, что, представляя отличную от других национальную группу, они вызывают больший интерес к себе.

Специфика политических и общественных отношений в бывшем Советском Союзе обусловила определенную унификацию народов и культур, находящихся на его территории.Несмотря на это, жители Вершины (я имею в виду главным образом ту их часть, предки которых приехали из Польши, а конкретно из Домбровского угольного бассейна), в большинст-ве своем сохранили язык и обычаи отцов. Если с польской речью гость встречается сразу по приезде в село (а иногда и раньше - в автобусе, когда едет кто-нибудь из вершининцев), то проявление обычаев легче всего заметить в обрядах - как религиозных, так и светских, например в праздновании именин (в России отмечают день рождения).

В заключение хочу добавить единственное: хотя мой последний визит состоялся восемь лет назад (летом 1997 г.), я уверена, что гостеприимство и приветливость жителейВершины к гостям со всего света, а особенно к полякам не подвергается эрозии. Нам остается жить надеждой, что молодежь, так же как представители старшего поколения, знает,ценит и культивирует наследство предков.

Перевод Н.А. Бартошевич

ЛИТЕРАТУРА

Bazylow L. Historia Rosji (История России). - Wrocław, 1985.

Bazylow L. Syberia (Сибирь). - Warszawa, 1975.

Emigracja z ziem polskich w czasach nowożytnych i najnowszych, XVIII–XX w. (Эмиграция из польских земель в новое и новейшее время, XVIII–XX вв.). - Warszawa, 1984.

Emigracje zarobkowe na tle wschodnioeuropejskich i polskich struktur społeczno-ekonomicznych (Экономическая эмиграция на фоне восточноевропейских и польских общественно-экономических структур). - Toruń, 1974.

Encyklopedia Powszechna (Всеобщая Энциклопедия). - Warszawa, 1973. - T. I; 1974. - T. II; 1976. - T. III, IV.

Figura L. Wieś Wierszyna. Z problematyki kulturowej polskich mieszkańców Syberii (Деревня Вершина. Из культурной проблематики польских жителей Сибири): Praca magisterskaprzygotowana pod kierunkiem prof. dr hab. J. Bachórza. - Uniwersytet Gdański, 1995.

Tożsamość narodowościowa w diasporze. Wieś Wierszyna w Obwodzie Irkutckim w Rosji (Национальное самосознание в диаспоре. Деревня Вершина в Иркутской области в России) // Etnos przebudzony. Seria: Studia Ethnologica. - Warszawa, 2004. - S. 83–111.

Wiśniewska A. Proces kształtowania się i rozwoju tożsamości etnicznej mieszkańców Wierszyny (Syberia środkowa) (Процесс формирования и развития этнического самосознания жителей Вершины /Средняя Сибирь/) // Etnografia Polska. - Т. XLIV, nr. 1–2. - S. 99–114.

Zarobki górników w Zagłębiu Dąbrowskiem (Заработки шахтеров в Домбровском бассейне) // Kurier Zagłębia Polityczny, Społeczny, Ekonomiczny i Literacki. - 30. 05. 1911 (nr. 146).

ANNOTATION

Agata Vishnevska. The history of Vershina, or How the Poles were found in the Siberia.

The article of Polish explorer is devoted to the history of the Siberian village Vershina founded by the migrated Poles at the beginning of XX century. The author considers how the countrymen of Vershina reserved their language, polish culture and national self-consciousness.

Агата Вишневская,
историк,
г. Варшава, Польша

Журнал "Тальцы" №4 (27), 2005 год

Периодически я получаю удивлённые комментарии примерно такого содержания: "А как в Сибири 19 века могли построить костёл?!". Вот об этом я сейчас и расскажу, так как в Сибири не такая уж редкость костёлы в уездных городах и даже сёлах. Да что там костёлы - в сибирской глуши не редкость и синагоги!

На заглавном кадре - Успенский костёл в Иркутске (1881-82), ныне занятый органным залом. Он стоит совсем рядом с бывшим острогом, в сотне метров от древней Спасской церкви. Похожим образом, прямо у подножья кремля, располагается и Троицкий костёл в Тобольске (1907):

На первый взгляд абсолютно чужой в сибирском пейзаже - но на самом деле здесь абсолютно логичный. И гуляя вокруг тобольского костёла, кратко расскажу историю сибирских католиков.

В принципе, ответ на вопрос о костёлах в Сибири напрашивается собой: ведь Сибирь 19 века - это ссылка, ссылка - это неугодные режиму люди, а в авангарде таковых в 19 веке были поляки. Каждое из Польских восстаний неизменно заканчивалось высылкой в Сибирь нескольких тысяч человек. И если на западе распространено заблуждение, что сибирская ссылка - это некое подобие ада, и отправленный туда человек как бы пропадал, здешняя действительность свидетельствует об обратном. Многие склонны путать "ссылку" и "каторгу", хотя это ведь совершенно разные вещи. Ссыльному просто запрещалось жить где-либо, кроме указанного места, и покидать пределы определённой территории (скажем, не появляться западнее Урала). И в общем-то, многие ссыльные довольно быстро понимали, что в Сибири тоже вполне можно жить!

Попадали в ссылку и католические священники, поэтому появление здесь костёльных приходов было вопросом времени, причём времени очень недолгого. Первый приход основан в 1806 году в Томске специально прибывшими монахами-доминиканцами, а в 1811 году бернардинцы основали католический храм и в Иркутске. Первые сибирские костёлы были чем-то вроде молельных домов, но с течением времени начали обзаводиться и капитальными зданиями.

Католики были, конечно, не только поляками - были среди них и литовцы, и белорусы, и украинцы, но эти довольно быстро ассимилировались, в то время как поляки держались замкнуто, берегли язык и обычаи, и довольно быстро сделались одним из самых влиятельных национальных меньшинств Сибири. Ведь во втором поколении они были уже не ссыльными, а полноправными членами местного общества, да и смена императоров часто заканчивалась реабилитацией тех или иных ссыльных. Достаточно сказать, что в 1902-03 годах участник восстания 1863 года Болеслав Шостакович успел побыть в Иркутске городским головой. А многие повстанцы, будучи людьми по своей сути пассионарными, в Сибири зачастую превращались в исследователей - например, геологи Ян Черский (в его честь названо немереное количество гор, в том числе хребет Черского в Якутии, по площади превосходящий Кавказ) и Александр Чекановский, зоологи Дыбовский и Годлевский и другие. Как, кстати, и декабристы, многие из которых в ссылке сделались краеведами.

Впрочем, всё, разумеется, было не столь благостно: никто не отменяли и каторгу - например, именно поляки в основном строили сначала Кругоморское шоссе (1860-е), а затем и Кругобайкалку. В 1866 году здесь даже случилось своё Польское восстание (при идейной поддержки русских революционеров), в котором приняли участике 683 человека во главе с бывшими военным Нарцизом Целинским и пианистом (!) Густавом Шарамовичем... впрочем, быстро и жестоко подавленное. Или вот недавно periskop рассказывал о станции Слюдянка , где польские каторжане выложили слово XYN (именно так!) в основании водонапорной башни. "Базой" Кругобайкальской каторги служила Тунка , среди узников которой был сам Юзеф Пилсудский... вот только в наше время Тунка считается курортом! И в целом всего хватало - подробный рассказ о судьбах сибирских поляков, есть, .
Гораздо мрачнее история католиков, заброшенных в Сибирь в ХХ веке - депортантов и зеков (причём, как не трудно догадаться, в основном политических).

Старейший в Сибири костёл Девы Марии, Царицы Священного Розария (1833) сохранился в Томске - и насколько мне известно, первоначально большинство здешних костёлов выглядели так, только были деревянными. И это более специфическая для Сибири архитектура - ведь неоготические костёлы из непременного красного кирпича строились в 1880-1910-е годы по всей империи.

Впрочем, костёлы в губернских городах так же спецификой не являются: в Российской империи каждый губернский город, хоть в Туркестане, хоть на Дальнем Востоке, получал комплект костёл-кирха-мечеть-синагога. Гораздо интереснее то, что в Сибири не редкость костёлы в уездных городах - например, костёл Святого Иосифа в Тюмени (1903):

Впрочем, я не знаю, сохранились ли костёлы в каких-либо городах, оставшихся уездными. Например, в Красноярском крае костёлы были в Ачинске, Боготоле и Канске. Кроме того, солидный кусок Сибири достался Казахстану - и например в Петропавловске имеется костёл Святого Сердца Иисуса (1912), старейший в этой стране:

Хотя в степной и военизированной Акмолинской области (с центром в Омске) ссыльным жилось намного тяжелее, чем в таёжной Сибири, а принудительная военная служба по уровню смертности (в первую очередь от болезней) не уступала каторге. Так что история поляков в Сибири и Казахстане - не одно и то же.

Многие из этих костёлов ныне действуют, и маленькая замкнутая католическая община (часто не столько польская, сколько немецкая) - это такой тесный уютный мирок, где все знают друг друга в лицо и верно хранят традиции.

При многих костёлах имеются и музеи, собранные самими прихожанами - как например в том же Петропавловске:

Предметы быта (в том числе кизяк - основное топливо в казахских степях) и культа:

Реликвии - например, рукописный молитвенник 1930-х годов.

Но не стоит думать, что все сибирские католики попали сюда не по своей воле. Ссылали людей преимущественно в города, даже и уездные, но в Сибири есть целые польские сёла! Там по сей день говорят на польском, празднуют народные праздники, на которые готовят национальные блюда, и ходят в деревянные костёлы - как например в селе Вершина Иркутской области:

Эти поляки в Сибирь попали вполне добровольно в начале ХХ века, когда Столыпин развернул масштабную программу переселения крестьян из Европейской России в Сибирь. Программа была вполне организованной: незанятые земли были поделены на участки, переселение согласовывалось предварительно, а местные власти были обязаны помогать вновь прибывшим. В основном в Сибирь пересепялись из русского Черноземья, здесь у очень многих предки из под Курска или Воронежа. Украинцам оказался ближе Дальний Восток, куда они отбывали из одесского порта. Поляки желанием ехать в Сибирь не особо горели, но всё же несколько тысяч таковых на всё Царство Польское нашлось, и в отличие от православных переселенцев, за 100 лет они так и не слились со старожилами. Полного списка польских сёл в Сибири у меня нет, но "столицами" считаются иркутская Вершина и томский Белосток, оба с деревянными костёлами. Эти сёла поддерживают связь с исторической родиной, благодаря чему живётся в них неплохо - сюда ездят туристы, журналисты и делегаты, отсюда - студенты польских университетов.
Иконы в одном из домов Вершины:

19.

В целом, в начале 19 века в Сибири было 25 католических приходов, три деканата с центрами в Иркутске, Томске и Омске, крупнейшая католическая община была в Енисейской губернии (около 10 тысяч человек), вот только данные о численности сибирских поляков вообще очень разнятся: от 90 до 150 и даже 600 тысяч в начале ХХ века.

Здесь же можно рассказать о сибирских украинцах, которые хотя и тоже жили когда-то в Речи Посполитой, в Сибирь попали совсем иначе. Как уже говорилось, при Столыпине они активно переселялись за Урал вместе с русскими (хотя были и те, кто уезжали вместе с поляками в Канаду), и даже дали свои названия этим краям: Серый Клин (Западная Сибирь и Казахстан) и Зелёный Клин (Дальний Восток), где они местами составляли большинство населения (так, "Серая Украина" тянулась 150-километровой полосой от Оренбурга до Семипалатинск, то есть через весь Казахстан). Флаг Зелёного Клина:

Но была и ещё одна категория украинцев в Сибири - многим известны такие имена как Филофей Лещинский, Иннокентий Кульчицкий, Иннокентий Нерунович и другие. Так сложилось, что в 18 веке именно представители малоросского духовенства были в авангарде сибирского православия. Кульчицкий, например, известен как Иннокентий Иркутский и считается православным покровителем Сибири.

А Тобольский митрополит Филофей Лещинский в начале 18 века прославился как крупнейший в новой истории России миссионер (только его собственные экспедиции крестили более 40 тысяч туземцев), да ещё и построил в Тюмени (Тобольск ему чем-то не нравился) Троицкий монастырь в стиле украинского барокко - Троицкий собор (1715-17) и Петропавловская церковь (1755). И ведь это ровесники старейших русских церквей Сибири.

Наконец, ещё одна тема, куда менее известная - это сибирские евреи. Звучит как оксюморон, да? Но несколько месяцев назад Ярослав Блантер в своём журнале писал про Мариинск в Кемеровской области - самый настоящий штетл (еврейское местечко), как и на западе, давно покинутый евреями. Я же после этого заинтересовался вопросом, откуда евреи в Сибири, и то, что узнал, впечатляет.

Крупнейшая в Сибири синагога (1879) находится ныне в Иркутске и действует, и по аналогии с тобольским костёлом здесь я расскажу историю сибирских евреев:

Они попадали сюда двумя основными путями. Первый, как и для поляков - ссылка, тем более что евреи активно участвовали в польских восстаниях. Но не стоит забывать, что подавляющее большинство из нескольких миллионов евреев Российской империи в ссылке рождались и жили до конца своих дней - только называлась эта ссылка "черта оседлости" и охватывала большую часть нынешних Литвы, Беларуси, Украины и Молдовы. Покинуть "черту", впрочем, можно было тем, кто окажется действителен полезен и незаменим на новом месте - по всей империи жили еврейские торговцы, врачи, аптекари, юристы, винокуры...

В Сибирь, где остро требовались руки и мозги, евреям попасть было несколько легче. Основной их специализацией здесь первоначально было винокурение. Но сказывалась и деловая хватка - в Сибири в порядке вещей дома купцов с фамилиями типа Каппельман или Хаимович. Ссыльные зачастую понимали, что здесь им лучше, чем там, и вывозили в Сибирь родных.

Сюда же, в Сибирь, отправляли "субботников" - так называли христиан, соблюдавшие некоторые иудейские законы, их центрами стали Мариинск и Зима. Крупнейшая еврейская община сложилась, что вполне логично, в Иркутске - самом большом и богатом городе Сибири, иудеи со второй половины 19 века здесь стабильно составляли 7-10% населения. В Чите евреи составляли 12% (из примерно 10-15 тыс. населения), но самые большие общины сложились в Каинске (ныне Куйбышев Новосибирской области) и Баргузине (Бурятия) - до 30%, что вплотную приближается к уровню городов бывшей Речи Посполитой.

В общем, в Сибири к началу ХХ века начала складываться вторая "черта оседлости", а Сталин вовсе не на пустом месте организовал Еврейскую автономную область на Дальнем Востоке. Интересно, как сложилась бы история сибирских евреев, если бы не революция? Вот, например, колоритная еврейская история из Баргузина .

Отношения старожилов с евреями складывались довольно мирно - вообще, Сибирь была очень толерантным регионом: главное, чтобы человек честный был и серьёзный, а уж кому молится - дело десятое. Первый в Сибири еврейским погром произошёл лишь в 1916 году в Красноярске, но затем началась Гражданская война, в которой, как известно, еврейские погромы достигли своего пика. В Сибири не было петлюровцев и "зелёных", но позверствовали белые, особенно Колчак и, конечно же, Унгерн фон Штернберг. В Забайкалье и Монголии евреи нередко прятались от погромщиков в монгольских юртах...
У входа в Иркутскую синагогу - камень в память о жертвах Холокоста:

Опять же, существование синагог в Иркутске, Чите, Красноярске вполне логично по уже упоминавшейся причине. Но как и костёлы, синагоги в Сибири зачастую встречаются и в уездных городах! Например, в Улан-Удэ, который как известно был тогда Верхнеудинском, ярмарочной столицей Восточной Сибири:

Уже упомянутый Мариинск (фото, конечно же, не моё, а Ярослава Блантера):

Петровск-Забайкальский, бывший в те времена заводским посёлком Петровский Завод:

Вот только специфической гражданской архитектуры в Сибири ни поляки, ни евреи не создали, и жили в таких же точно домах, как русские, тем более купеческая эклектика зачастую напоминала любимый евреями "мавританский стиль". Бывший еврейский квартал Иркутска выглядит так:

Да и не было в городах в Сибири еврейских кварталов, просто иудеи предпочитали жить поближе к синагоге. В Иркутске дома со звездой Давида встречаются в самых разных частях города - например, на улице Рабочего Штаба в Радищевском предместье:

Синагога среди круящихся изб, мороз под -40, и гремящий по Транссибу товарняк. И такое на свете бывает...

ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ-2012
" ". Вступление.
. "По Большому Сибирскому тракту..."
Среднее Приангарье
.
. Город и ГЭС.
. Ангарская деревня.
Речь Посполитая в Сибири .
Костёлы и штетлы.
Путь к Вершине.
Вершина. Wierszyna.
Иркутск и окрестности .
Первое знакомство. Глазковка, мост и два вокзала.
Иркутский острог.
Улица Маркса и окрестности.
Улочками старых окраин.
Предместье Рабочее.
Тальцы в -43 градуса.
Листвянка. Первая встреча с Байкалом.
Бурятия .
Петровск-Забайкальский .

Восточная Сибирь использовалась российским государством как место ссылки еще с XVII века. Сюда отправлялись «за измены» бояре, дворяне, придворная знать, а также стрельцы, крестьяне, посадские, старообрядцы, пленные поляки, шведы. В этот период за Уральский камень попадали в основном участник неудавшихся дворцовых переворотов, жертвы интриг очередных временщиков. Были среди них и поляки.

Так, известно, что еще в 1668 г., Сибирский приказ расписал 22 шляхтича с семьями, посланными служить в сибирские города.

В 1775 году в Селенгинском уезде появились крестьян, сосланных по воле помещиков вместе с беглыми раскольниками из Польши, получившие наименование здесь «семейских» или «поляков», По данным насчитывалось уже 1660 ревизских душ.

Первые политические ссыльные поляки стали прибывать в ВС вслед за декабристами. Это были участники национально-освободительного восстания 1830 г. Система их распределения в Сибири только складывалась, поэтому местные власти нередко были просто не осведомлены, каким образом и где надлежит организовывать их быт и работы. Так произошло, например, с Юзефом Сасиновичем, шляхтичем из-под Белостока, осужденным в «одну из крепостей Восточной Сибири» за участие в «деятельном и ревностном способствовании к распространению возмутительных преднамерений», а проще, за укрывательство участников восстания. Когда-то Сасинович сражался под знаменем Наполеона, был ранен, ослеп, в Сибирь отправился в сопровождении слуги крестьянина Адама Белявского. Уже в 1834 г. поляки прибыли в Иркутск, а отсюда, за неимением в губернии «крепостей», были отправлены в Петровский Завод.

Так как отдельных казематов для политических ссыльных на заводе не было, Сасинович, по распоряжению генерал-губернатора Н.С. Сулимы, был помещен в арестантскую полуказарму государственных преступников. За такое самоуправство Сулима незамедлительно получил внушение из Петербурга: «…при сем случае не могу умолчать, что как казарма Петровского Завода предназначена единственно для содержания государственных преступников, прикосновенных к известному Вам, милостивый государь, делу, то прежде распоряжения о помещении в оную Иосифа Сасиновича, следовало бы Вашему превосходительству предварительно испросить на сие установленным порядком надлежащее разрешение».

Подобным образом были отправлены в Сибирскую ссылку и ксендзы Антоний Ойжановский и Людвик Тенсеровский, обвинявшиеся «в сношениях с некоторыми из злоумышленников». Согласно приговора, их следовало без лишения сана содержать в «дальних римско-католических монастырях». За неимением оных, местные власти вынуждены были отправить священников в феврале 1835 г. в Тунку, а оттуда уже в августе этого же года, учитывая неурожай и дороговизну продуктов - в город Балаганск, где они и находились по 1842 год.

ГАИО. Ф. 24. Оп. Оц. Д. 632. Отчет об управлении Восточной Сибирью за 1857 год.

Находящихся под особым надзором полиции зафиксировано за 1857 год по Восточной Сибири 87, политических преступников – 76. Из первых, 10 – поведения порядочного и 5 – неодобрительного; сверх того 1 ссыльный сослан в Томскую арестантскую роту. Все остальные, равно как и политические преступники, отличаются хорошим поведением и покорностью местным властям.

Самых больших размеров достигла польская ссылка после подавления национально-освободительного восстания 1863–1864 гг. По разным источникам, в Сибирь за три года было отправлено от 18 до 22 тысяч польских патриотов. Часть ссыльных отбывали наказание в Восточной Сибири, в частности, на Нерчинской каторге, а затем выходили на поселение в Западное Забайкалье.

Сколько поляков было сослано в Западное Забайкалье после событий 1863 г., точных данных нет. Из «Отчета о состоянии Забайкальской области за 1865 год» следует, что по случаю происходивших беспорядков в Царстве Польском, только в Забайкальскую область и только за один год выслано «для употребления в каторжные работы на Нерчинских заводах 1595 политических преступников», которыебыли размещены частью в заводских зданиях, частью в зданиях, принадлежащих военному ведомству. [ГАИО. Ф. 24. Оп. ОЦ. Д. 686: ГАИО. Ф. 24. Оп. ОЦ. Д. 81.]

В 1860-е годы центром размещения политических ссыльных являлся Петровский завод. С января по декабрь 1864 г. здесь находились ссыльные гарибальдийцы, участники польского восстания. В 1863 г. они были взяты в плен русскими войсками, осуждены в Варшаве на значительные сроки каторжных работ и доставлены в Западное Забайкалье. Гарибальдийцы прибыли из Иркутска в составе большой партии польских ссыльных, насчитывавшей не менее 74 человек,

Большая колония польских ссыльных сложилась в Иркутске. По воспоминаниям Агатона Гиллера, в городе было не менее 150 поляков. В 1868 г. из двух крупных столярных мастерских Иркутска, по производству мебели, одно – Роберта Рейхарта – политического преступника. Здесь столяров, токарей и учеников работало 7 человек. Среди трех красильных заведений города одно принадлежало политическому преступнику Осипу Круликовскому.

О числе польских ссыльных в округах ИГ можно судить по следующим цифрам за 1871–1872 гг.: в Иркутском округе политических 794; Нижнеудинском – 290; Балаганском – 1090; Киренском – 43 и Верхоленском – 66, а всего – 2778 человек.

Немало поляков были заняты тяжелым каторжным трудом. В ведомости политическим преступникам, находящимся в селе Лиственничном (Усолье?) в заведывании зауряд сотника П.Попова на 3.01. 1866 г. 206 польских фамилий и имен. В ведомости политических преступников, находящихся в работах при Петровском железоделательном заводе за сентябрьскую треть 1865 г. 160 польских имен (Л. 11-14). В Троицком сользаводе – 90 поляков. Кондуитный список политическим преступникам, находящимся в Муравьевской гавани и г. Сретенске – 177 поляков (Л. 16–20). Против каждой фамилии стоит оценка за поведение. В основном, в деле записи: «поведения хорошего», но есть и «дерзок» или «вообще дурного поведения». В списке политических преступников в деревне Сиваковой (Нерчинский округ) – 903 польских фамилии. (Л. 89-107).

Местные жители охотно нанимали политических ссыльных на службу: «политики» были грамотными, вели дела честно, были обязательными и исполнительными, да и стоили меньше. Приведем строки из письма П.Д. Баллода, отбывшего каторгу на Александровском заводе А.С. Фаминицину от 3 июля 1870 г., «Пишу Вам это письмо из Посольска, куда меня нелегкая принесла из Верхнеудинска больного. И сижу я здесь третью неделю и ожидаю, когда придет сюда какое-нибудь судно или пароход и увезет меня через Байкал. Когда я выезжал из Александровского завода, то мне предлагали несколько мест купцы и разные предприниматели с порядочным содержанием, и даже один бурят, у которого я покупал скот, сказал мне: «Друг, оставайся здесь, я тебе дам 3 руб. в месяц жалованья и просто 500 быков, и ты торгуй, как знаешь». Разумеется, для меня прямой расчет был остаться там, но по правилам в Забайкальской области никого из государственных и политических преступников оставлять нельзя». [Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. – Новосибирск, 1993. – Вып. II. – Т. 1. – С. 217–218.]

Если русский уголовный или политический ссыльный рвались из Сибири в Европейскую Россию, рассматривая ссылку как временное удаление из привычной среды, то поляки на месте поселения без промедления пускали прочные корни – обзаводились добротной усадьбой, домашним скотом, активно искали занятие своим способностям. Здесь они создавали семьи, растили детей, занимались предпринимательством, делали служебную карьеру.

Нередко ссыльные поляки столь крепко прикипали к сибирской земле, обзаводились хозяйством, что не могли все это бросить и немедленно вернуться на родину. Вот, например, показательное прошение Ф. Далевского Н.П. Дитмару, написанное после «высочайшего соизволения от 25 мая 1868 г. об облегчении участи политических ссыльных: «Так как я, имея свою мыловарню и для обслуги ея лошадей и быков, принужден был сделать запас на зиму, а именно сена и дров, которые я закупил у окрестных жителей, то покорнейше прошу, Ваше превосходительство, оставить меня на поселение в Забайкальской области. Ежели бы это было возможным, то оставить меня, по крайней мере, на один год. [Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. – Новосибирск, 1993. – Вып. II. – Т. 1. – С. 213.]

Порядок распределения и условия пребывания польских повстанцев в Сибирской ссылке имели свои особенности. Так, согласно «Правил по устройству быта политических ссыльных, сосланных в Восточную Сибирь из Царства Польского и Западных губерний» поляки «в видах обеспечения их быта, распределялись по утверждению начальника губернии, применяясь к роду занятий каждого». Сосланные поляки, желавшие в местах поселения заняться земледельческим трудом, наделялись землей. Отдельным пунктом правила предполагали «водворять поляков-ремесленников, мастеров и прочих в казенные и все имеющиеся в губерниях частные заводы». Те же, кто устроил свое хозяйство, «при хорошем поведении» могли остаться на местах водворения и после окончания срока наказания.

Такое исключительное отношение к полякам было продиктовано, с одной стороны, хроническим недостатком в Забайкалье квалифицированных рабочих рук, с другой – преобладанием среди ссыльных людей столь дефицитных рабочих профессий. Вот, например, список поляков, изъявивших желание остаться после окончания срока ссылки в Забайкалье, составленный в апреле 1873 года. В списке 54 фамилии. Большинство поляков «испрашивали разрешение» поселиться близ Читы, а также на Нерчинских заводах. Девять человек предполагали остаться в Западном Забайкалье: Артецкий Константин – мыловар – Верхнеудинск; Брудницкий Иван – колбасник – Верхнеудинск; Дрейзонтен Ян – пильщик – Петровский Завод; Жоховский Игнатий – мыловар – Верхнеудинск; Ковальский Николай – портной – Петровский Завод; Игначевский Иосиф – слесарь – Тарбагатайская волость; Молиенко Иосиф – сапожник – Петровский Завод; Прушинский Иосиф – сапожник – Петровский Завод; Синдер Нохейм – булочник – Петровский Завод.

Как видим, в ВС стремились остаться люди «простого звания», рабочих профессий и специальностей. Не случайно, устройство поляков на прииски региона было максимально упрощено: желающим работать на добыче золота, например, необходимо было всего лишь иметь одного поручителя, коим охотно выступал хозяин прииска, а также разрешение станового пристава. При этом переезды с прииска на прииск внутри одной компании, даже если они отстояли друг от друга на сотни километров, также не требовали особого разрешения, чем поляки широко пользовались, перемещаясь с одним «билетом» по всему краю. [ГАИО. Ф. 24. Оп. ОЦ. Д. 814. Л. 2 об.]

Несмотря на столь либеральное отношение, закон предусматривал относительно польских ссыльных и серьезные ограничения. Они не имели права заниматься частным извозом, воспитанием детей, «преподаванием наук» и искусств, содержать аптеки, фотографии и литографии, торговать вином, занимать какие-либо должности в правительственных учреждениях. Впрочем, особенностью польской ссылки было то, что польские изгнанники всегда с успехом занимались всем вышеперечисленным. Например, Петр Боровский, после Нерчинской каторги занимался золотодобычей, имел собственные прииски, где охотно предоставляя работу нуждающимся полякам; Иосиф Валецкий изготавливал мыло и свечи; Франц Вардынский, Юлиан Иордан, Кароль Рупрехт служили в золотопромышленных компаниях, Алоизий Венда управлял маслоделательным заводом; Мечислав Зарембский имел земельный участок, вел сельское хозяйство, был записан в купцы третьей гильдии; Кароль Подлевский поставлял зерно горному управлению; Александр и Фелициан Карпинские основали в Верхнеудинском уезде фабрику по производству швейцарских сыров; К. Савичевский основал завод, на котором производил ежегодно мыла на 12 тысяч рублей и на 3,5 тысячи масла кедрового ореха, вел крупную торговлю в Кяхте; Иван Орачевский занимался медицинской практикой. [Тимофеева М.Ю. – Чита, 2001.].

Конечно же история Сибири и Прибайкалья изобилует примерами научного творчества поляков. Во второй половине 1880-х годов Б. Шварце и Аф. Михайлович обратились к директору Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории с просьбой, разрешить им организацию в Тунке постоянных метеорологических наблюдений. Директор, с одобрением встретив это предложение, «покорнейше» запросил губернское правление и получил ответ в декабре 1887 г. за подписью Иркутского вице-губернатора: «… нахожу вполне возможным разрешить поднадзорным производство метеорологических наблюдений в селе Тункинском, так как подобное занятие не исключается смыслом Высочайше утвержденного 12 марта 1882 г. Положения о полицейском надзоре и кроме того избавит этих поднадзорных от праздности, гибельно влияющей на нравственность их состояния. [ГАИО. Ф. 25. Оп. ОЦ. Д. 5. Л. 3.]

Большая часть ссыльных поляков из крестьян, расселенных в селах Прибайкалья, уже в третьем поколении обрусели. Они пустили прочные корни на сибирской земле, пополняя податные сословия. Польское дворянство, наоборот, после амнистии в большинстве случаев выехало на родину.

Наш современник, профессор Вроцлавского университета А. Кучиньский, указывая на созидательный, деятельный образ жизни ссыльных поляков, так писал, о труде поляков: «Они искали какого-либо осмысленного места в этом новом для них пространстве, места не только в топографическом смысле, ибо таковое было им назначено царским приговором, но места осмысленного наполнения своей жизни в ссыльном отдалении, нередко свободной от арестантских рот, кандальной каторги или нелепого замыкания в тюрьмах и сибирских гарнизонах. Некоторые из этих ссыльных находили такое место, берясь за различные занятия – купечество, золотоискательство, ремесла, земледелие, но были и такие, которые смысл ссыльного существования наполняли познавательной деятельностью в области географических, естествоиспытательских и этнографических исследований. Предпочтения, которые они внесли в свою ссыльную жизнь, обозначали каким-то способом новый горизонт их существования за пределами отечества». [Кучиньский А. Польские известия о бурятах и их познавательная ценность (в переводе Б.С. Шостаковича) // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: Сб. мат-лов межд. научн. конф. – Иркутск, 2001. – С. 287.].

Какова социокультурная роль польской ссылки? Если мы, изучая ссылку политическую, например, ссыльных большевиков, говорим прежде всего о ролиреволюционизирующей, то роль поляков здесь в Сибири – прежде всего социокультурная. Каковы количественные составляющие этого вклада?

Сегодня надо констатировать, что до сих пор огромнейшая научная проблема как польская ссылка в Сибирь или в Сибири остается не исследованной и иллюстрируется на примере нескольких десятков предприимчивых поляков. Да, мы знаем, что имел свечные заводы, были прекрасными музыкантами. А как жили тысячи безызвестных поляков в Сибири, чем занимались. Да даже количественные показатели не установлены. Мы достаточно четко знаем, что ссыльных социал-демократов было столько-то, эсеров также. А сколько было поляков в первой половине 19 века, затем во второй. Этих данных нет. Вернее, они есть, но лежат в архиве. Например, только одно дело из 24 фонда ГАИО, просмотренное мной недавно дало следующие показатели:

А сколько поляков было всего, например, после восстания 1863 года? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо переписать десятки томов архивных дел со статейными списками. Тогда мы будем знать по крайней мере кол-ов, год рождения, социальное положение, географию расселения и род занятий. Пока данных нет, история поляков в Сибири по-прежнему изучается по мемуарам на основе судьбы нескольких десятков поляков.

В этом направлении надо только приветствовать выход в свет книги Ссыльные поляки в Сибири 17, 19 вв., изданную совместно СО РАН и ГАИО. В работе приводятся сотни имен ссыльных поляков. Это дает материал для обобщений. Слабой стороной книги является как раз отсутствие обобщающего материала, научных задач, следующих из обстоятельного историографического обзора. Это, безусловно, обедняет данное исследование.

В качестве положительного примера можно отметить и работу Марины Юлиановны Тимофеевой «Участники польского национально-освободительного движения в Забайкальской ссылке 1830–1850 гг. Автор приводит несколько десятков или даже сотен имен, но в основном, это лица известные. Книга Гапоненко и Семенова Польские политические ссыльные в хозяйственной и культурной жизни Забайкалья впервой половине 19 века. Серия Поляки в Бурятии 5 томов.

Вам также будет интересно:

Пророчества и изречения о последних временах
Св. Ипполит Римский (†30.01.268г.) говорит: «Скорбную жизнь оплачет тогда вся земля,...
В оптиной пустыни призывают к евхаристическому общению с латинянами
Проповедь экуменизма в монастыре Оптиной Пустыни Приехали к началу Божественной Литургии в...
Во что же сложить своё добро?
Меня очень позабавила, и я подумал, а чего это у нас нет тем о том, как построить\устроить...
Комментарий оптиной пустыни
Мы с вами являемся свидетелями всеобщей апостасии, охватившей Русскую Церковь. Во главе с...
Мир живет предчувствием конца света… Тому есть множество признаков, но не следует торопить...